РЕЦЕНЗИИ

Сергей КОСТЫРКО
Достойная кончина эмигрантской литературы
«Новый мир», № 3, 2013
Вадим Ярмолинец уроженец Одессы, с 1990 года живет в Нью-Йорке, работает в тамошней русской прессе – обстоятельства, во многом определившие и стилистику, и содержание его книги «Кроме пейзажа. Американские рассказы»; более того, в рассказах ее художественно отрефлектированы и одесское происхождение автора, и его газетная работа. То есть перед нами «репортерская проза». Что отнюдь не выносит эту прозу за границы собственно художественной литературы (в репортерах побывали многие – от Эдгара По до Юрия Трифонова и Сергея Довлатова, а с другой стороны, и сам Ярмолинец уже засветился в качестве серьезного прозаика – его роман «Свинцовый дирижабль “Иерихон 86-89″» вошел в шорт-лист Большой книги 2009 года), определение это только помогает обозначить специфику рассказов Ярмолинца, их достоинства и недостатки. К первым следует отнести энергию повествования (я бы сказал, сюжетную мускулистость его рассказов), выразительность персонажей, органичную вплавленность в художественную ткань неожиданных бытовых подробностей; иными словами, «репортажность», которая в данном случае отнюдь не синоним «беглости» и «поверхностности», а – определение бытовой достоверности, переходящей в достоверность психологическую. Автор пишет о том, что действительно знает – о стиле и содержании жизни сегодняшнего русско-еврейского Брайтон-Бича, о своей газетной работе, о соседях, друзьях, о персонажах своих газетных очерков. Ну а к недостаткам прозы Ярмолинца я бы как раз отнес его попытки уйти от «репортажности», загулять налево, в сочинение «художественной литературы», где у него и начинают выскакивать разного рода литературные клише. Мест таких в книге немного, и они по-своему (то есть для литературного критика) красят книгу, давая возможность по контрасту оценить силу и художественную состоятельность основного корпуса ее текстов.

У американских рассказов Ярмолинца есть черта, которая кардинально отличает их от освоенной нами русской эмигрантской литературы: отсутствие в созданном автором мире силового поля между «там» и «здесь», «советского» и «антисоветского». То, к чему так стремился в своей американской прозе Довлатов, далось Ярмолинцу без видимого труда. Дело тут, разумеется, не в уровне талантов, просто изменилось время, изменилась ситуация, и у Ярмолинца появилась возможность изображать русских в США не как эмигрантов, а просто как людей, то есть писать не эмигрантскую прозу, а просто – русскую прозу на нью-йоркском материале. Материале, во многом пока экзотичном для широкого нашего читателя, но речь в книге все о том же – о вечном: любви, ненависти, борениях с судьбой. И американская «экзотичность» материала в данном случае это что-то вроде неожиданно поставленного фотографом света – объект тот же, но незнакомая игра теней и света высвобождает в объекте нечто новое. Если продолжить литературные ассоциации, вызываемые этой прозой, то вслед за Довлатовым я бы назвал Зощенко как мастера «сгущенного» изображения жизни социума и порождаемых им типов. Навык газетчика, сориентированного на поиск особо выразительного и неожиданного в облике героя или в его истории, ведет Ярмолинца к некоторой гротескности. Хотя, казалось бы, в ситуации Ярмолинца гротескность достигается уже просто достоверностью, в конце концов, типичный советский пенсионер из Одессы в контексте американской жизни не может не выглядеть гротескно. Но автор идет дальше. Он делает эту гротескность предметом специального исследования, более глубокого, нежели выявление «особенностей советско-еврейской ментальности». Его интересует природа человека, а не «эмигранта».

Автор пишет Брайтон-Бич и его обитателей не как этническое гетто в США, герои его – полноценные американцы, а Брайтон-Бич – это органика современной американской жизни. Той жизни, которая собственно и состоит из жизни множества вот таких этнических анклавов. Можно сказать, что перед нами модель и нашего будущего – всмотритесь повнимательнее в потоки людей самых разных этносов, идущих по центральным улицам сегодняшних европейских столиц, ставших с недавних пор и их столицами. Разговор о том, хорошо это или плохо, смысла уже не имеет – просто жизнь потекла в эту сторону, и никакому Брейвику ее не остановить.

Ярмолинец, повторяю, пишет не об эмигрантах, он пишет о новых американцах, которые одновременно еще и слепок русской, в частности, одесской жизни, – то есть у него как у художника появляется дополнительный простор для исследования природы современного человека. И открывшихся перед ним возможностей Ярмолинец как художник не упускает.

Вячеслав ГУРЕВИЧ.
Пейзаж другой, люди те же
Книжное обозрение, № 22 (2346) — ноябрь, 2012
Читательский интерес к литературе русского рассеяния, по крайней мере, отчасти объясняется желанием примерить свою жизнь на опыт тех, кто рискнул начать свою по второму разу. А как бы ты повел себя там? Как не потерять себя в чужой стране, не оказаться до конца дней хорошо устроенным, но ностальгирующим иммигрантом? Финалист национальной премии «Большая книга» 2009 года Вадим Ярмолинец дает ответ на этот вопрос в книге американских рассказов «Кроме пейзажа». Собственно, ответ прямо в названии – пейзаж меняется, а люди – нет. Речь пойдет о русских американцах (хотя корректней было бы сказать – о русскоговорящих), которые, оказавшись в знаменитом плавильном котле Америки, разделили жизнь своих соседей, каждый из которых привез с собой и сохранил свое этническое прошлое. Главное свойство прозы Ярмолинца именно в том, что она отражает реальность «котла», где его персонажи постоянно пересекаются и взаимодействуют с «аборигенами». Их список карнавален: мафиози-автомеханик, стриптизерша из Женевы, ювелир-хасид, наркоторговец из Латинской Америки, переходящая из рук в руки девушка из Белгород Днестровска, детектив ирландец, автоугонщики бухарцы, дизайнер-индус, знахарка из Сибири, колдунья из Бразилии и, естественно, наши программисты, юристы, медики и таксисты со своими детьми, женами и любовницами. Пейзаж, на фоне которого разворачивается их жизнь со своими комедиями и трагедиями, – пейзаж Вавилона наших дней, Нью-Йорка. Проза Ярмолинца – проза автора, давно перешагнувшего границу иммигрантского гетто, и речь тут не о географии, а о мироощущении. В интервью «Российской газете» он сделал интересное признание: «…за 20 лет вне страны, где я родился, я стал иностранцем. Я даже не возьмусь ответить на вопрос, кто я: русский писатель, живущий в Америке, или американец, пишущий на русском языке?» Очевидно, что Ярмолинец сделал тот шаг в «настоящую» Америку, который не успел, из-за раннего ухода из жизни, сделать Довлатов. Герои Довлатова, как и он сам, не успевшие еще обжиться в новой стране, забыть свои обиды на старую, вызывают своими невеликими достижениями иронию или сочувствие. Столь же ярко, сколько неполно, они представляют русскоговорящую Америку. Героям Ярмолинца удалось преодолеть этот барьер. Есть еще один барьер, о котором стоит вспомнить. Начав писать в Одессе, Ярмолинец, следует полагать, приложил немало усилий, чтобы оградить себя от знойной речи родного юго-запада, от фельетонного, анекдотического типа мышления. Иногда его проза вспыхивает яркой «южной» образностью, как в рассказе «На Макдоналдс-авеню». Но эта образность не самоцель, автор лишь иногда демонстрирует способность «украсить» текст, его главная задача – динамика сюжета и точность описания. Уход в Америку, срастание с ней дают неизбежный побочный эффект – автор невольно выпадает из того эмоционального поля, в котором живет покинутая им страна. Если русскоязычный нью-йоркский читатель узнает в этой прозе и пейзаж, и себя, и каких-то известных ему реальных людей, то российскому читателю она может показаться декоративной, как жизнь в заграничном фильме. Увлекательной, но не обязательно соотносимой с его жизнью. Единственное, что связывает персонажей Ярмолинца с прошлым, – язык, которым они еще пользуются, но делают это все реже.

Михаил БУТОВ.
Русские ньюйоркцы Вадима Ярмолинца
Вадим Ярмолинец пишет о живущих в Нью-Йорке соотечественниках и персонажи его получаются достаточно далекими от шаблонных образов обитателей Брайтон-Бич. Герои этих рассказов давно выучили английский, стали врачами, бизнесменами и государственными чиновниками. Их мечты, страсти и стремления больше не напоминают о советской провинции, но вполне соответствуют таковым американского среднего класса. И все же… И все же колорит остается. Когда переходят на родную речь. Когда вспоминают о том, откуда пришли. Думают, что вот эта любовь может оказаться последней.
У литературы есть задачи, которые никто никогда не отменит. Рассказывать истории и описывать  людей. А жанры, как известно, хороши все, кроме скучного. В нескучных рассказах Вадима Ярмолинца заключены не анекдоты про наших в Америке, а человеческие истории. Это бойкая, живая проза – но оттого не менее глубокая.

Стас ЖИЦКИЙ

«Кроме пейзажа». Американские рассказы
«Сноб». 3 декабря 2012
Сначала Ярмолинец написал роман «Свинцовый дирижабль» «Иерихон 86-89»» – про одесскую перестроечную молодежную жизнь – про неприкаянность, неуверенность и, как следствие, стремление в эмиграцию. Роман был явно автобиографичен и без малейших прикрас честен, нервен и невесел. Теперь Ярмолинец выпустил в свет сборник рассказов – снова про то, что перечувствовал и пережил: про эммигрантов в Америке. И снова получилось искренне и с хорошо отмеренной долей романтической грусти (напополам с ироничной полуулыбкой). Уж сколько уехавших писали про уехавших же – не счесть, но этот писатель занял какое-то вполне уверенное место в густой толпе, где не счесть сложноидентифицируемых повествователей.

Елена ДЬЯКОВА
“Новая газета”. 10.06.2009
Вот в ночном одесском подъезде 1989 года опухший от безнадеги и пьянки орел, выгнанный из кооперативной артели по выделке паленых джинсов за полную неспособность строчить штаны аккуратно, мстит мальчишке, артельному «контролеру качества». Обрезком трубы по темечку. Но во тьме попадает в висок невесте героя (Вадим Ярмолинец. «Свинцовый дирижабль «Иерихон 86—89» (журнал«Волга». 2008. № 4), шорт-лист «Большой книги»). Роман Ярмолинца, кстати, — из самых светлых книг года. Он чуть напоминает (не только временем действия, но и тональностью) «Ассу» Соловьева: «перестроечная» Одесса привычно зубоскалит про «русский стриптиз — голые полки», 20-летний журналист живет в звуках еще полузапретного, контрабандного рока и джаза, гремят первые дискотеки, шелестят последние южные легенды Гражданской. Текст пахнет морем, молодым совхозным вином, растрепанными розами, дворовыми бархатцами. Но повороты сюжета — те же, что в других регионах. От смерти к смерти.

LIVELIB 
В “Дирижабле” на удивление всё органично и лаконично, нет невыносимых сопливых откровений о том как на школьной дискотеке поставили «Soldier of Fortune» и все девочки тут же захотели танцавать белый танец, вот этого нет. Тут есть разрушение глиняного колосса СССР путём перепродажи зарубежного винила и пошива поддельных джинс, есть дайджест рок-сцены 80-х (есть пара аккуратных камео Сукачёва и Агузаровой, просто аккуратнейших, любо-дорого) ну и немного мифогенной трагической любви. В итоге получается очень близко фильму Шахназарова “Исчезнувшая империя”. Наблюдается тот парадокс, когда бездействие (герой валяется дома на диване и слушает ЛедЗеп) и является самой жизнью, а любое действие (фарца, купи-продай) является лишь фактором разрушения сложившейся системы, причём система разрушается на всех уровнях: начиная от жизни героя, кончая жизненным циклом государства. Раскачали.

РОМАН О ТЛЕТВОРНОМ ВЛИЯНИИ БУРЖУАЗНОЙ КУЛЬТУРЫ
LiveJournal. jetreader wrote in chto_chitat. June 18, 2009
Приблизительно 40 лет назад один из членов уже известной тогда рок-группы Who, спрогнозировал будущее своих коллег из другой, пока еще малоизвестной группы, так: «Их ждет такой же успех, как запуск воздушного шара из свинца». Музыканту, которому адресовался этот прогноз, его звали Джимми Пейдж, так понравилась эта фраза, что он заменил в ней слова «воздушный шар» на слово «дирижабль» и назвал свою группу «Свинцовый дирижабль» – Led Zeppelin. Очевидно, что он и сам не верил в благополучный исход своего начинания. Это подтверждала и обложка первого альбома, на которой было изображено крушение дирижабля «Гинденбург». Невзирая на пессимизм Пейджа, Led Zeppelin стала одной из ведущих групп в истории рок-музык, а ее наследие не потеряло своей культурной ценности по сей день.
Автор «Свинцового дирижабля «Иерихон 86-89»» Вадим Ярмолинец (который вошел в шорт-лист премии «Большая книга» ) распространяет толкование названия знаменитой рок-группы, точнее пессимизм ее основателя, на другой проект под названием «СССР», потерпевший крушение в 1991 году. При чем здесь Иерихон? В романе есть объяснение и этому – стены библейского города рухнули не в результате штурма осаждавших его войск, а от звуков труб – т.е. от звуков музыки. Здесь еще одна очевидная аналогия – сознание советской молодежи 70-80-х было разложено, как тогда любили говорить, тлетворной западной культурой, в частности рок-музыкой, одним из символов которой был Led Zeppelin.
История главного героя романа Дмитрия – история молодого журналиста, у которого в ходе выполнения редакционных заданий открываются глаза на природу отношений власти и простого народа. Возникающая перед ним картина передает деградацию, которую страна переживала в 80-х, хотя официальные лозунги обещали обновление. Это тоскливое зрелище оживлено почти документальным и потому очень живым описанием концертов первых рок-групп, дискотек, разгонов пластиночной биржи и любовных сцен, которых в романе немало, хотя автору свойственны сдержанность и ироническое отношение к предмету. Документальность, можно предположить, побочный эффект того, что автор по роду деятельности – журналист, а по происхождению – одессит, благодаря чему в книге много жизни и юмора. Сюжет развивается динамично, начинаясь как расследование обстоятельств самоубийства «антисоциального» элемента (будиста) и перерастает в серию любовных историй с трагической развязкой. Впрочем, финал не вполне трагический, поскольку одна из случайных и почти забытых любовей героя всплывает из ниоткуда и готова занять только что освободившуюся вакансию – жизнь продолжается! Вторая часть романа лишена энергии и яркой образности первой, что можно списать и на то, что жизнь героя теряет эти характеристики. Его главная любовь разворачивается на фоне смертельно унылой картины южной зимы: черных деревьев, серых панельных домов, грязного снега, полной безнадеги.
Звуковой подкладкой романа является музыка 70-80-х (почти как в фильме Триера «Разбивая волны», который перемежал фрагменты своего повествованиями рок-шлягерами 70-х), и даже части романа названы как песни Цеппелина – Immigrant Song и Since I’ve been Loving You. Этот фон может привлечь несколько поколений читателей, подвергшихся «идеологической обработке западных спецслужб». Глава описывающая этот феномен обработки – во время дня рождения дочки партийного начальника – одна из самых запоминающихся в романе.
Как я понял, обычной книгой роман пока не издан. Он вышел в саратовском журнале «Волга» и его можно скачать или прочесть вот здесь: http://magazines.russ.ru/volga/2008/4/ia2.html

Владимир МАРОЧКИН
Блюз непригодившегося поколения
Книжное обозрение. № 4 (2274), февраль, 2010

…Однажды студеной зимой 1987 года я вдруг с ужасом обнаружил, что даже воображение не в состоянии показать мне, как зеленая трава пробивается сквозь ледяную броню, сковавшую Москву. Мне почудилось, что тонкая травинка никогда не сможет преодолеть серый утоптанный наст. Но весеннее солнце напомнило мне, как это бывает: снег растаял и лужайки покрылись молодой зеленью, а некоторые настырные травинки потянулись к солнечным лучам прямо сквозь лед, который еще недавно казался столь твердым и непреодолимым.

А недавно, я вдруг почувствовал, что забыл, как мы жили в конце 80-х. А ведь это было самое счастливое время в моей жизни, когда я любил и был любим, когда, наконец, получил возможность заниматься любимым делом – издавать журнал, посвященный рок-музыке.

Книга Вадима Ярмолинца «Свинцовый дирижабль «Иерихон 86-89»» напомнила мне о тех романтичных временах. О том, что тогда стало, наконец, возможно без оглядки на правоохранительные органы слушать и играть наш любимый рок. И о том, что на Горбушке официально заработала пластиночная толкучка, где можно было обмениваться дисками с записью рок-музыки. И о том, что вместо многочисленных рюмочных открылось много веселых кафешек, где за чашкой кофе по-турецки хиппи, рокеры, студенты, журналисты, интеллектуалы и просто позитивно настроенные люди размышляли о будущем родной страны.

Чиновники, конечно, пребывали в большой растерянности. Они не верили, что страна движется «в сторону весны», и ожидали, что вот-вот разрешительные приказы вышестоящего начальства сменяться запретительными. Непростой опыт управления  государством подсказывал им, что откат с завоеванных позиций может произойти в любой момент. Чтобы не оказаться в аутсайдерах, если это вдруг случится, чиновники   устраивали разные  провокации с использованием милицейских дубинок. Поэтому время от времени на Арбате, который тогда именовали «витриной субкультур», случались облавы на неформалов, а из мирных рок-концертов устраивались полигоны для обучения  милицейской молодежи приемам разгона народных демонстраций. Но тогда у всех у нас был адреналин в крови, поэтому эти провокации только добавляли уверенности, что все будет хорошо. Настроение поколения восьмидесятых вылилось в строки лихих песен: «Мы  –  та молодая шпана! Наш прадед был в «Гамбринусе» тапер! Твой папа – фашист! Мы хотим перемен!»

Вадим Ярмолинец напомнил и фразочки, и темы споров из тех времен, например: «Казалось бы, что за сложность делать джинсовку? Ни хрена! Баллистические ракеты делают, а джинсовку нет!..»

Автор удачно вписал в диалоги своих персонажей разные специфические словечки из той эпохи. Вот, например, в разговоре, который происходит в редакции, промелькнуло слово «указивка», позаимствованное из слэнга советской партноменклатуры. Корреспондентка привнесла это выраженьице в свою речь, чтобы невзначай дать понять, что она тоже входит в когорту «посвященных». 

Уникальность романа состоит в том, что все события, которые происходят с главным героем, сопровождаются какой-то абсолютно конкретной музыкой. Под звуки культовой одесской группы «Бастион» он знакомится с девушкой, общение с человеком из КГБ он переживает под звуки альбома группы Fleetwood Mac «Rumours». («Мне показалось, что Стиви Никс просто воет, а не поет… Когда она с коллективом завела Go your own way, мне показалось, что через меня пропускают ток…»).  Под музыку Эла ДиМеолы из замечательного альбома «Cielo E Terra» герой покидает любимую газету.

Ну, а музыка группы Led Zeppelin был для героя романа первой любовью, связанной с ощущением дома: «Я приходил со школы, когда родители еще не вернулись с работы. Темнело рано, я ставил свой любимую песню Since I’ve Been Loving You и всякий раз замирал, когда звучали первые ноты пейджевской гитары…» Эта музыка не только поддержала героя романа в трудную минуту, но и увлекла его за собой, к свободе, к свету.

Так уж устроено поколение восьмидесятых, что музыка была частью его существа. Через музыку шло восприятие мира и оценка поступков других людей.

У  меня, например, тоже было много знаковых мелодий. Несчастную любовь или разлуку с любимой женщиной сопровождала мелодия группы «Смоки» «What can I Do?». Позже я постарался мысленно заменить эту песенку на близкий по гармонии хит группы «Крематорий» «Безобразная Эльза», и дела с женщинами тут же пошли веселее, поскольку у этой песни был совсем иной месседж. Удаче в деловых переговорах обязательно сопутствовала песенка Майка Науменко «Мажорный рок-н-ролл». Счастливое весеннее утро ассоциировалось у меня с радостной песней «Друзья, люблю я Ленинские горы».

У каждого человека из 80-х были свои знаковые мелодии, и если их сложить, как мозаику, то можно получить довольно точную биографию каждого из нас.

Но главное достоинство этой книги – она остро современна, ведь и сегодня существует проблема, постоянно теребящая совесть журналистов: если сегодняшние журналы и газеты плохи, если они пишут гадости о людях, которых мы любим, то должны ли мы продолжать работать в этих СМИ? А может быть, нам лучше уйти? Вадим Ярмолинец показывает в своем романе достаточно штатную для советских времен ситуацию, когда корреспондент, не согласный с позицией редакции, покидает газету.

Герой романа «Свинцовый дирижабль» ушел из газеты, потому что не хотел писать плохо о человеке, к которому он относился с уважением.  Это было настоящее проявление идеи «сатьяграху», то есть непротивление злу насилием.

Идея гражданского неповиновения впервые была сформулирована американским философом Генри Дэвидом Торо почти сто пятьдесят лет тому назад. Про непротивление злу насилием писал Лев Толстой. Но книги Генри Торо были для советского читателя недоступны, Льва Толстого почитали, но не читали, и, как ни странно, идея непротивления злу насилием пришла к нам из Индии, от Махатмы Ганди, не зря ведь его прозвали «великим учителем». Именно Ганди, основываясь на идеях Льва Толстого, разработал особое учение о «ненасильственном сопротивлении» – сатьяграху, которое стало важной частью самосознания контркультурного населения Советского Союза.

Очень многие профессионалы ушли из СМИ в 90-х, когда газеты и журналы начали охаивать и простёбывать нашу прошлую советскую жизнь.

Но, разумеется, были и другие, которые не находили в  себе сил уйти, потому что это сразу же создавало массу коммунальных неудобств. И хотя совесть дрожала, но ноги не шли, а руки не делали. Вернее, делали то, что приказали. Однако никакой газетчик не захочет признаться в собственном комформизме, так как это вызывает душевные муки, а кроме того противоречит расхожему репортерскому имиджу.

Некоторые критики обвиняют автора романа и его героя в том, что они уехали из Советского Союза, эмигрировав в Америку. Это вполне соответствует сегодняшнему настроению общества – на людей, уехавших из Совка, сейчас смотрят с нескрываемым недоверием. А иные прямо говорят: «Пока мы здесь с коммуняками боролись, вы там, в Америце макдональдсы кушали!»

Но разве было бы лучше, если бы герой «Свинцового дирижабля» остался тут? Ведь он был бы предан уже на следующий день после победы Великой августовской капиталистической революции 1991 года.

Когда приснопамятное ГКЧП попыталось взять власть в стране в свои руки, именно такие ребята, как герой Вадима Ярмолинеца, рокеры и им сочувствующие встали живой стеной у Белого дома. Символом тех дней было яростное, с горящими глазами лицо лидера хэви-металлической группы «Черный Обелиск» Толика Крупнова –  этот кадр каждый час показывали по SNN. 

 Но когда победа была добыта, то на концерте, посвященном надежде на  новое будущее России, выступали вовсе не те, кто встал на защиту Белого дома, а все та же попса, с которой и боролись участники живого кольца.

А потом и вовсе была введена цензура в эфире (так называемый формат), и хотя формально никто рок не запрещал, тем не менее рок-музыка стала нежеланной гостьей в наших электронных СМИ. И хотя радиостанция «Наше радио» предложила свой эталон рок-музыки, но он был так же далек от рока, как Луна от Земли или гиблое болото от бушующего моря. И даже награды, которые потом горстями раздавал Ельцын, не смогли приглушить вкус этого предательства…  

Поколение 80-х было отринуто, потому что оно было слишком честным, слишком наивным, слишком привязанным к своим рок-н-ролльным идеалам.

Роман «Свинцовый дирижабль» – это первая и пока единственная книга, достоверно рассказывающая о поколении 80-х. Но еще никто не попытался написать о новых разочарованиях этого поколения, ведь сегодня снова существует цензура, но уже в виде всевозможных галкиных и петросянов, которые ледяным пластом сковали землю, и сквозь этот наст, кажется, не сможет прорости ничто живое. И сегодня снова стал вопрос: а должны ли мы, журналисты, работать в этих СМИ, которые заняты оболваниваем человечества. И снова актуален разговор, который ведут герой романа и его невеста Наташа:

– Что ты хочешь от меня услышать? – наконец сказала она. – Чтобы я порекомендовала тебе бросить работу в газете? Но ты же любишь ее, правильно?

– Слушай, я всегда знал, что есть неприятные задания, но для них есть псевдонимы. Я знал, что раз в году надо отписать муру про отчеты и выборы. Но тут выходит, что ничего другого и не надо. Что все, что я пишу, или почти все, это… не журналистика.

Но что же делать? Бежать, как герой романа «Свинцовый дирижабль»? В те времена, о которых рассказывает Вадим Ярмолинец, мы были молодыми, горячими и неопытными. Но сегодня мы, восьмидесятники, уже вполне взрослые люди. Неужели мы своими силами не сможем приблизить весну?

Белла ВЕРНИКОВА
«У тебя не нашлось даже слов на прощанье»
Литературный Иерусалим 2022/ №29
Роман Вадима Ярмолинца «Свинцовый дирижабль “Иерихон 86-89”» написан в Нью-Йорке (дата окончания 2008 год) и был издан в Москве в 2010-м (изд-во Астрель, серия: Лучшие наши писатели) и в 2016-м году (изд-во Рипол-Классик, серия: Большая книга). На обложке первого издания значится: ШОРТ-ЛИСТ «БОЛЬШОЙ КНИГИ» 2009 ГОДА. Эта книга об Одессе 2-й половины 1980-х годов была прислана автором мне в подарок десять лет назад – в сентябре 2011 г., «на память о нашей одесской молодости», как сказано в дарственной надписи.

В те годы Вадим Ярмолинец работал корреспондентом областной молодежной газеты, как и главный герой книги Митя, сочетающий редакционные обязанности с увлечением западной рок-музыкой. Что приводит Митю к конфликту с идеологически регламентированной системой – многие из его кумиров негласно признаны нежелательными. «В рабочем столе у меня лежал список западных групп и исполнителей, слушание которых грозило подорвать устои советской власти» (В.Ярмолинец. «Свинцовый дирижабль “Иерихон 86-89”». М.: Астрель, 2010). Если бы не руководящий список и начатая кампания идеологической бдительности, о подрыве устоев никто бы не узнал, порукой чему «было тотальное незнание нашей молодежью английского языка. Слушали ритм, мелодию, голос. О содержании судили по редким понятным словам, по интонации. Но кому это было объяснять?»

Об устоях говорят и на заседании, организованном в обкоме комсомола, куда Митю, который пишет в газете о молодежной музыке, отправил его редактор и где собрались специалисты по современной музыке: «местные дискжокеи, кто-то из консерватории и из ОМК /Объединения молодежных клубов/». При необходимости соблюдать правила, принятые партийными и комсомольскими аппаратчиками, у некоторых участников совещания есть свое личное мнение, существует и коммерческий интерес, так что разговор об устоях приобретает неожиданный характер:

«– Наша редакторская группа выявила, что идеологически вредный материал главным образом скрывается в жанре так называемого хэви-металла. Практически каждая песня содержит призыв к насилью, поклонению всякой нечисти, разбою, свержению устоев.

– Свержению каких устоев? – ожил Драгомощенко.

– Общественных, Сережа, – как о само собой разумеющемся сказал Гончаров.

– Так это же устои капитализма, – пожал плечами тот. – Почему мы должны за это переживать? Мы должны радоваться тому, что металлисты хотят их свергать. Они там типа революционеров. Нехай свергают!»

Сводится заседание в обкоме к заранее принятому партийными и комсомольскими начальниками решению разогнать сходку в парке, где торгуют западными пластинками, которые, по большей части, доставляют в город моряки дальнего плавания.

О том, что «всех разогнать» – главный принцип идеологического начальства в отношении к современной музыке, Митя говорит и с любимой девушкой:

«– А почему же все помешались на этом металле?

– Да в том-то и дело, что не все! У нас вон есть “Провинция”. Лирический такой вокально-инструментальный ансамбль. Есть “Бастион” со своими одесскими куплетами. Есть “Кратер”, который играет хард-рок. Они все разные. Это наши начальники, которые ни в чем ни хрена не смыслят, видят в этом одно и то же. Им бы дать волю, они бы всех разогнали из брандспойта».

Любовь к музыке и любовь к девушке переплетаются в романе, привнося в Митины чувства новые экзистенциальные смыслы: «Цеппелин был моей первой любовью, заменившей настоящую любовь. Я приходил со школы, когда родители еще не вернулись с работы. Темнело рано, я ставил свою любимую песню Since I’ve Been Loving You и всякий раз замирал, когда звучали первые ноты… Я вспоминал Иру и думал, что вероятно, мог бы любить ее, как любил свою подругу Плант. И если бы я успел полюбить ее до того, как она умерла, то теперь этот блюз передавал бы мое ощущение потери».

Переживание одиночества определяет не только музыкальные, но и литературные предпочтения. Учительница географии, позже уехавшая в Израиль, просвещала учеников, дав им прочесть напечатанную в журнале «Иностранная литература» повесть Сэлинджера, страницы которой она вставила в скоросшиватель, и герой этой повести становится для Мити героем нашего времени:

«Со школы эта музыка, какой бы энергичной она ни была, стала ассоциироваться у меня с сумерками, холодом и одиночеством – это было неизбежным следствием того, что я узнал ее и наслаждался ей в одиночестве. Прочитав в те же годы “Над пропастью во ржи”, я обнаружил, что это же состояние одиночества переживал Холден Колфилд в зимнем Нью-Йорке… Поразительно, но при всем богатстве русской литературы, в 16 лет я не мог бы назвать более близкого себе духовно литературного героя, чем этот американский паренек. Холден Колфилд был героем моего времени, а не Онегин и не Печорин. Какое я, сын техникумовского преподавателя физкультуры и домохозяйки, имел отношение к вековой давности переживаниям провинциальной аристократии? Какое отношение они имели ко мне? Мне нужно было время, много времени, прежде чем я оценил Пушкина и Лермонтова. Кажется, уже после университета я открыл томик стихов Лермонтова и прочел первое попавшееся: “Выхожу один я на дорогу, Сквозь туман кремнистый путь блестит. Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу, И звезда с звездою говорит”.

Я помню, как у меня встали дыбом волосы на руках, и по всему телу прошла волна дрожи, на глаза навернулись слезы».

Со временем кумиры менялись, о чем Митя беседует с радиоинженером, изобретателем ламповых усилителей, звучащих лучше японских транзисторных, многое определившим в этом романе и в его судьбе: «Это был диск, который я давно перестал слушать, но в котором одна песня была записана просто замечательно – Child in Time. Особенно начало, где Пэйс и Лорд играли тему – там, та-ра-ри-ра, та-там! Там-там-там! В школе, когда я услышал ее впервые, мне казалось, что красивей этой мелодии нет. Сейчас мне больше нравился текст: “Слепой стреляет в мир, пригибайся не пригибайся – все равно попадет, не прямо, так рикошетом”. Но в целом я к этой песне сильно остыл».

Но не устарела для Мити группа «Led Zeppelin» – свинцовый дирижабль, «как замечательно она звучала на его усилителе и колонках! Как звенела медь Бонэма, как осторожно, просто вкрадчиво играл на органе Джон Пол Джонс, как взлетали гитарные пассажи Пейджа…». Группа «Led Zeppelin», прекратившая существование в 1980 году после смерти легендарного барабанщика Бонэма, как сказано в русской Википедии, остаётся одной из наиболее успешных групп в рок-музыке: общемировой тираж альбомов превышает 300 миллионов.

В 21-м веке западная и российская рок-музыка исследуется в контексте современной культуры, чему посвящена и диссертация Екатерины Касьяновой, защищенная в Санкт-Петербургском госуниверситете в 2003 году. В открытом в сети автореферате диссертации Е.Касьяновой отмечается, что «рок-культура вобрала в себя многие ведущие европейские культурные традиции, став своего рода декларацией экзистенциального опыта нескольких поколений людей… В ней общество находит выход своим эмоциям, желаниям, инстинктам – всему тому, что, помимо разума, составляет человеческое бытие».

Исследователь фиксирует тот факт, что рок-музыка представляет урбанистическую культуру города, не подчиненную коммерческой эстраде. И относит рок к жанрам «третьего пласта» (помимо фольклора и композиторского творчества), соединенным преемственностью с музыкальными феноменами прошлого – «в “высших” социальных кругах церкви и двора с древних времен вели самостоятельную жизнь другие “вольные” музыкальные виды, не связанные со все усложняющейся профессиональной полифонией». Как и в современном роке, характерные для такой музыки «формы выражения не совпадали с профессионализмом оперно-симфонической школы. В XX веке рок занимает среди жанров “третьего пласта” ведущую позицию» / https://www.dissercat.com/content/rok-kultura-v-kontekste-sovremennoi-kultury(внешняя ссылка) См. также книгу Валентины Конен «Третий пласт: Новые массовые жанры в музыке XX в.» (М.: Музыка, 1994) и отзыв Михаила Бутова на эту книгу / http://www.nm1925.ru/Archive/Journal6_1995_8/Content/Publication6_5742/Default.aspx(внешняя ссылка)

Екатерина Касьянова в своем исследовании предлагает следующую периодизацию западной рок-культуры:

«• Конец 50-х – начало 60-х годов. Американский рок-н-ролл. Британский бит.
• 60-е – начало 70-х годов. Музыка хиппи. “Золотой век” рок-музыки.
• 70-е годы. Панк-движение.
• 80-е годы. “Новая волна”.
• 90-е годы – настоящее время. Рок-культура крайне эклектична, включает в себя множество течений и движений не только прежних десятилетий, но и новых».

Характеризуя русский рок, Е.Касьянова отмечает в диссертации, что «в целом российская рок-культура повторила путь западной. Её развитие происходило более медленно. Она похожа на западную рок-культуру, но не идентична ей. У российской рок-культуры есть ряд самобытных черт… Российский рок отличается тем, что текстовая его часть играет более важную роль. Артефакты западной рок-культуры, переносясь на российскую почву, трансформируются, порождая новые в российской и мировой рок-культурах явления».

Вывод о значимости поэтических текстов в русской рок-культуре подкрепляет изданная в 1992 году книга А.Дидурова «Золотое десятилетие рок-поэзии», в ней, как сказано в аннотации: «Свое блестящее искусство владения поэтическим словом демонстрируют… известные рок-поэты … немало поработавшие на рост популярности таких известных и представленных в сборнике рок-групп как «Аквариум», «Кино», «Звуки МУ», «Зоопарк», «ДДТ», «Искусственные дети». / http://aperock.ucoz.ru/load/3-1-0-1591(внешняя ссылка)

О том же фрагмент романа Вадима Ярмолинца по поводу гастролирующей в Одессе рок-группы «Браво» с Жанной Агузаровой и выступающей вслед за ней рок-группы «Лотос»:

«Ее высокий и звонкий голосок просто летел над ритмом ударных, гитары и баса: “От Москвы до Ленинграда и обратно до Москвы, пляшут линии ограды и мосты!” В задних рядах плясали забравшиеся на скамейки подростки, другие плясали в широком проходе между рядами, и я впервые видел, что менты никого не останавливают и мир при этом не рушится, не превращается в хаос “вседозволенности”, которым нас постоянно пугают.

После антракта выступал “Лотос”, о котором я ничего не слышал. Когда они заиграли, в зале, кажется, никто не понял, что это за музыка, и я, признаться, тоже.

Зрители, насытившиеся выступлением “Браво”, потянулись к выходу, а я слушал незнакомую музыку с очень стабильным, вязким ритмом и трескучим звуком клавишных.

Потом басист запел:

Слепили бабу на морозе – руки, ноги, голова.

Она стоит в нелепой позе – не жива и не мертва.

А мне другой не надо нынче, пусть красивых в мире тыщи,

Нет её белей и чище, и другой такой не сыщешь

Хоть ты тресни!

Это было так неожиданно, так хорошо, что можно было пожалеть, что народ уже вытекал из зала. Но некоторые, оценив музыку, а может быть, привлеченные текстом, останавливались и, устроившись в опустевших первых рядах, скоро начинали кивать головами в такт ритму или прихлопывать в ладоши, смеяться словам».

Пронзительная поэтическая строка, помещенная в название этого эссе-рецензии, взята из песни «Только дым сигарет», музыка Андрея Иванова на стихи Дмитрия Рубина – в 1983 году он был одним из основателей ленинградской рок-группы «Секрет». Тогда для мужчин и для женщин основной функцией курения, которое вредит здоровью, была коммуникация:

У тебя не нашлось даже слов на прощанье.

Только дым сигарет, только матовый свет.

И дождливый рассвет за окошком в тумане.

……………………

Только дым сигарет, только эхо в ответ.

Отгорело – и нет, дождь размоет дорогу.

На фоне музыки жизнь в романе «Свинцовый дирижабль “Иерихон 86-89”» идет своим чередом, и на вопрос любимой девушки, что ему нужно, Митя отвечает, что ему нужно быть с женщиной, которую он любит, и нужна работа, которая ему нравится и где можно заработать достаточно, чтобы прокормить себя и семью, и нужна квартира, где они будут растить детей, и чтобы можно было поехать в Италию посмотреть их Ла Скалу, почему итальянцы приезжают посмотреть наш театр, а мы не можем?

В книге Вадима Ярмолинца красочно представлены разные типы начальников, имеющих недоступные прочим привилегии, включая зарубежные поездки.

Редактор молодежной газеты, где работает Митя, «в свои 45 лет … должен был видеть в себе умного, полного сил и нравящегося бабам мужика, облеченного доверием начальства, которое постепенно готовило его к еще большей и еще более значимой должности, чем та, которую он занимал сейчас, – редактора областной комсомольской газеты. Хотя была только середина мая, лицо его было покрыто густым загаром. Он только что вернулся из средиземноморского круиза… Юрий Иванович был человеком другой, руководящей породы, которой полагалась другая жизнь. Он это хорошо понимал, ценил и не стеснялся давать понять другим. В смысле – тем, кому повезло не так, как ему».

Заместитель редактора Коля Бычко «представлял другую породу начальников. Одевался он неброско: костюм невнятных серо-коричневых тонов… Говорил Коля негромко и коротко, подчеркивая этим, что понимать его следует с полуслова, а команды выполнять молча и быстро, чтобы не привлекать внимание людей, которые могут причинить неприятности. В редакции знали, что с этими людьми Коля по долгу службы общается постоянно».

С человеком, который может принести неприятности, Митя столкнулся при выполнении очередного редакционного задания, когда на домашний телефон в квартире, где он снимал комнату, позвонил сотрудник КГБ и назначил ему встречу на скамейке в парке.

Действие романа развивается согласно аннотации второго издания книги «Свинцовый дирижабль “Иерихон 86-89”» (М: Рипол-Классик, 2016):

«Одесса. Конец прошлого века. Власти борются с тлетворным влиянием Запада, которое проникает в страну в виде запрещенных книг, вызывающей одежды, разлагающей нравственность музыки. Молодой журналист, расследующий дело о самоубийстве местного диссидента, сталкивается с реальностью, в которой ему предстоит ответить на вопрос: сможет ли он соблюсти главное условие своей профессии – не лгать? Ставка – любовь, работа, будущее, неразрывно связанное с будущим его страны».

Борьба представителей власти за нравственность оборачивается всеобщим враньем, с которым Мите приходится иметь дело при подготовке газетных публикаций:

«Слушая старика, я подумал, что сделать из этого Григория Христофоровича антисоветчика куда проще, чем из Кононова. Сложней было бы опубликовать очерк, в котором мой герой предстал бы реальным человеком, силой обстоятельств превращенным в халтурщика и намеревающимся бросить все, созданное несколькими поколениями его предков. Но портрет реального человека мог стать поводом для встречи с товарищем Майоровым и новой задачи. Поэтому я снова перевел разговор на производство белого вина».

Книга Вадима Ярмолинца «Свинцовый дирижабль “Иерихон 86-89”» разделена на три части, каждая из них именуется по-английски по названию песни рок-группы «Led Zeppelin», и содержание романа соотносится с этими названиями не только метафорически.

Как сказано мною в интервью для программы Вадима Ярмолинца (русское радио, Нью-Йорк), «мы с тобой немало сделали для того, чтобы наше задержанное поколение одесских писателей не стало пропущенным» (из моей книги «Пришедший из забытья», Одесса: Optimum, 2020).